Золотой цветок – одолень - Владилен Иванович Машковцев

воинской силой. Да комар, говорят, не боится свирепого буйвола. Белый свет не могутностью окован, а опутан обманом. Гонялись сотни казачьи озверело по степи за царским дозорщиком, который вырвал якобы прикол с цепью в подземелье и ушел в ночь от Меркульева. Челны дозорные две недели рыскали по Яику оскаленно. Охотники-следопыты нырнули в леса с чуткими на нюх собаками. Казаки оба рукава устья перекрыли цепями и засадами. Триста золотых объявили с дувана за поимку слепого гусляра.

А Платон Грибов не убегал, да и не мог скрыться. Это хитрый Меркульев и есаулы его били в золотое блюдо обманную тревогу. Посылали они в погоню за соглядатаем царским один полк за другим. Снаряжали на поиск челны, зверобоев с лайками, волкодавами и гончими.

– Потребно глядеть уперед на сто лет! – говорил Хорунжему Меркульев.

– Для чего?

– На всякий случай! Неможно знать никому о пытках и казни дозорщика. Пустим убедительно слух, будто он вырвал цепь и утек! Бросим казачество на поиски. Пущай потешатся, разомнут кости.

– А ить вправду. Казаки потребуют пытку на дуване. А нам неможно выводить к народу дозорщика. Он же про утайную казну нашу поведает всем!

– Ты страшно сообразительный, догадливый! – улыбнулся Меркульев.

Конники борзо по ковылям летали, мерзли в осенних ночах. Челны с казаками в камышах таились, пищали понапрасну щетинились. Мальчишки все кустарники и пещеры облазили. Всем хотелось поймать вражину. Всем хотелось получить золотые! А царский соглядатай, дьяк сыскного приказа, висел в подземелии Меркульева, поддетый железным крюком под правое ребро. Руки у него были выкручены. На ногах колодки, на обнаженном теле ни одного живого места!

– Печень проткнул крюком, не выживу! – прохрипел Платон Грибов.

– Живыми не сходят с крюка, – холодно блеснул глазом Хорунжий.

Матвей Москвин ходил браво с гусиным пером за ухом. Илья Коровин, зевая, распалял костерок. Кузьма нагревал клещи, дабы вырвать у злодея ребра раскаленным железом. Богудай Телегин плавил в тигле пули. Залить огонь свинцовый можно и в уши, и в рот. По заслугам, провинностям и пакостям.

– За мою смерть дьяк Артамонов шкуру живьем с вас сдерет! – пробовал угрожать царский дозорщик.

– А кто узнает, что мы тебя казним? Объявили мы, что ты вырвал оковы, сбежал! Три полка тебя уже ищут. Четыреста лодок рыскают по реке. Охотники с псами бегают по лесам. Награда велика за твою голову – триста золотых!

– Коварство. Узнаю тебя, Меркульев.

– Ты проведал, Платон, где мы схоронили утайную казачью казну?

– Нет, не успел. Знаю примерно: двенадцать бочек золотых – на Гумбейке. Кувшин с драгоценными камнями – на речке Янгельке. Недалеко от Магнит-горы.

– У тебя есть сообщники?

– Сожалею, но нет помощников.

– А сестра твоя, Зойка Поганкина?

– Она хищная и подлая баба. Если бы я узнал точно и сказал ей, где золото, она бы убила меня и похитила бы казну.

– Ярилу-гусляра она уморила зельем?

– Нет, это я воспользовался ее зельем. Мешал мне Ярила.

– Ты отравил величайшего певца! Казацкого Гомера! – подскочил с кулаками к дозорщику Охрим.

– Кого? Кого? – переспросил Грибов.

– Гомера! Бояна!

– Не слыхивал про таких злодеев.

– Не мельтешись, – отодвинул Охрима атаман.

– Он гордится тем, что не знает Гомера и Бояна! – подбоченился толмач.

– Предположим, и я не знаю твоего Гомера. И не мешай, ради бога! Кто тебя к нам подослал? – обратился Меркульев к мученику.

– Дьяк Тулупов из Астрахани. Дьяк московского сыска Артамонов! Патриарх! Царь! Вера и совесть! Русь великая!

– Разве мы не Русь? – выпятил костлявую грудь Охрим.

– Вы сонмище кровоядцев! – презрительно глянул дьяк.

– Врешь! Мы – казацкая республикия! Историкам древним известны сии правления народные. На Руси до нас была токмо одна подобная земля – Новеград. Мы существуем сто пятьдесят с лишним лет памятно. Со времени великого князя Ивана. Даже раньше! Вызревали республикии и на Дону, и в Запорожье. Но они не состоялись. Остановились на уровне вольницы. Да и Московия давит на Дон. Польша печатно владеет Запорожьем. А Яик покамест сам по себе. У нас выборная власть. Свое государство, войско, торговля, ремесла. Мы сами отвоевали для себя свободу и землю. У Московии мы не взяли и пяди. На что же зарятся бояре и царь?

– Вы русичи, христиане. Все, что вы завоевали, принадлежит Руси!

– Руси, но не Московии! – тряхнул раскаленными кузнечными клещами Кузьма.

– Без великого единства Русь сгинет. Вспомните татарское нашествие, смуту, – истекал кровью Грибов. – Вы сами по себе! Но Русь окружила вас. Полстолетия почти минуло со времен Ермака. Уже поседели те, кто родился в русской Сибири. А вы все еще сами по себе. Но через пять-десять лет полки стрельцов сядут в устье Яика с пушками. У полковника Прохора Соломина в Астрахани готовы к походу на вас тридцать кораблей. Мы скоро возьмем вас за горло. Лучше сдайте Москве утайную казну. И соединитесь с нами добровольно. Обещаю вам великие прощения и милости.

– Нас потребно прощать? – удивился Меркульев.

– Ваши казаки грабили Московию при смуте.

– Наши казаки спасли Русь и Московию от поляков. Я и Хорунжий воевали у Пожарского! Непотребно нам прощение. А за тех, кто воровал, мы не в ответе. Нам неизвестны имена разбойников. Да и сколь годов минуло! Они уж, поди, все померли иль в набегах.

– Вы укрываете утеклецов.

– Укрываем. Но токмо казаков. А утеклецы, подобные Ваське Гулевому, нам не нужны. Можем выдать его хоть султану турецкому! Никто не возьмет этого пьяницу и вора. Настоящие казаки на Яике – крепкие, домовитые! Люди честные!

– Где это вы, люди честные, взяли двенадцать бочек золота? А кувшин золотой с кольцами и драгоценными камнями?

– Накопили за века.

– Награбили, наворовали!

– Нет, Грибов. Нам одна рыба дает в год полбочки золота!

– И рыба вам не принадлежит!

– Ты обнаглел, дьяк. Оказывается, и рыба в море – добро Москвы!

– Повторяю: сдайте золото в царскую казну, соединяйтесь с нами.

– К Московии мы можем прильнуть и без твоего рыла. Присоединимся, ежли царь даст нам уважительную грамоту…

– Какую грамоту, скоты? – с бульканьем и сипом в горле вопросил подвешенный на крюк.

Меркульев ударил Грибова пинком в междуножье. Дьяк обмер, дернулся и почернел. Крюк вонзился ему под ребро еще глубже. Василь Скворцов плеснул вражине водой из лоханки в лицо. Платон открыл очумелые глаза, но понимал происходящее плохо. Атаман объяснил, будто бы ему:

– Ежли царь даст грамоту, что все неизменно останется на Яике… Грамотой одарит с печатью, что податей не будут брать с казаков во веки веков, тогдась присоединимся. Но казну свою утайную никогда не отдадим. А за царскую грамоту обяжемся Русь защищать от хайсацкой орды.

– Русь от орды и кызылбашей мы и без царской грамотки заслоняем. Ходим на султана войной без повеления Московии, – заметил недовольно Хорунжий.

– Неможно с Московией соединяться! – вскипел на атамана Охрим. – Мы загубим последнюю на Руси республикию!

Меркульев резко повернулся к толмачу, взял его легонько за грудки:

– Заткнись, лысый сморчок! И катись к вонючему хорьку со своей республикией. Нам потребно дать народу перемогу, постоянство, хлеб, мясо, вольготность и богатство.